Сторож брату своему - Страница 52

– На следующих скачках – клянусь Всевышним! – она придет первой. Я называю ее аш-Шабака, «сеть», ибо эта красавица всегда получала желаемое!..

Тарег одобрительно кивнул, смачивая губы в вине. Державший повод невольник натянул ремень, и лошадь рванулась, с негодованием вскидывая стройные ноги.

Джарир, как ни странно, прекрасно держался – его даже не пошатывало. Да что там, у него даже язык не заплетался. Они продолжали пробовать ширави – на Тарегов вкус, вино было сладковатым, словно его недодержали, а ибн Тулун, заедавший багровую густую влагу гранатом вперемежку с виноградом, жаловался на кислинку.

– А ну принесите таз с водой! – широким жестом обмахнув круг для выездки, леваду, ограду сада и лимонную рощу за оградой, заорал старый полководец.

И погладил округлое брюхо, туго обтянутое тонким хлопком. Хумаравайх все еще носил воинский длинный чуб на обритой голове и длинные же усы. В ухе блестела крупная золотая серьга, живот торчал, кривоватые короткие ноги – степняцкая кровь, степняцкая, и никакие ашшаритские матери, бабушки и прабабушки тут не помогли – крепко упирались в траву.

Таз установили перед бьющей стройной ножкой кобылкой.

– Пей, милая!

Ибн Тулун походил на юношу, простирающего руки к занавеске, за которой поет любимая.

Лошадка сморгнула огромным черным глазом, раздула широкие ноздри и опустила точеную голову к воде.

– Гордость моя… Счастье…

Хумаравайх смахнул рукавом слезу умиления: кобылица пригнула гибкую шею к тазу, не расставляя и не сгибая ноги, – идеальная стать для ашшаритской породы.

Тарег снова одобрительно покивал.

Смеркалось. С заросшего тростником узенького и мелкого Джама тянуло сыростью. Урча, заливались лягушки. Вечерний ветер трепал темную листву в саду у них за спиной. Таз унесли. Слуги утаскивали упирающуюся кобылу с левады.

Старый воин кашлянул и сделал большой глоток из пиалы.

– Джарир, – Тарег перевернул свою чашку и выплеснул остатки вина в траву.

И перешел на джунгарский:

– Давай, не тяни коня за яйца, спрашивай, что хотел.

Хумаравайх не ответил. Но свое вино вылил тоже. И со вздохом сел в траву – по-степняцки, на корточки. Пожав плечами, Тарег опустился рядом, подвернув ноги на ашшаритский манер.

Сопя и дергая травку, как мальчишка, обдумывающий покражу лошади, ибн Тулун хмурился и мялся.

– Мне надоело ходить вокруг табуна, Джарир, – предостерег Тарег. – И надоело слушать, как ты мучаешься в своей голове. Она у тебя и так туго соображает, а хмель не добавляет остроты мысли, поверь мне.

– Я не знаю, как спросить, о повелитель, – шумно выдохнул, наконец, отставной полководец.

– Спроси меня, потом я спрошу тебя, и мы будем квиты, – пожал плечами Тарег.

– Да, – обрадовался Хумаравайх.

И снова замолчал.

Зазудели первые комары – в низине, в которой стояла усадьба, было сыро. На соседнем холме в темнеющем небе колыхались платаны. На крыши домишек выходили люди, встряхивали одеяла. В крохотном окошке альминара зажегся одинокий огонек.

Наконец, ибн Тулун грузно осел задом в траву.

– Я за дочку думаю, сейид.

Тарег молчал.

– Что делать мне? Вазир, подлюка, велел породниться с халифом. Думаю, чтобы джунгарские тумены, ежели что, на поддержку аль-Мамуну из степи не двинули. В заложницы хочет взять мою Юмагас – иной причины не вижу.

– Никуда вы из степи не пойдете, – лениво отмахнулся Тарег.

– Ну уж теперь-то да! – рассмеялся джунгар. – Но договор о женитьбе мы два года назад подписали – до того, как тебя разбудили, сейид. Теперь вазир загривок грызет – выполняй, мол.

– Я думаю, породниться с тобой посоветовал лекарь, – усмехнулся Тарег.

– Как это? – искренне изумился джунгар.

– Не именно с тобой, просто с какой-нибудь неашшаритской семьей, – пояснил нерегиль. – Умейяды в последнее время слишком часто женились и выходили замуж за двоюродных. Кровь стала загнивать, Джарир. Они хотят ее разбавить новой и свежей.

– Чего-то мне от этого, сейид, не легче, – пробормотал Джарир.

Тарег промолчал.

– Я знал, сейид, что вы мне ничего не скажете, – вздохнул Хумаравайх.

– Ты недоговорил, Джарир, – холодно ответил нерегиль.

Джунгар вздрогнул и тихо сказал:

– Боюсь я за дочку, сейид. Смотрел я в уголья – и нехорошее видел.

– Про нее нехорошее? – так же тихо спросил сумеречник.

– Про аль-Амина, – неохотно выдавил джунгар. – Что-то за ним охотится. Такое плохое, что хуже не бывает. Ползет за ним, как привязанное, и наливается черной, черной злобищей.

– Это аждахак, – спокойно ответил Тарег. – Кто-то натравил на него южного дракона, о Джарир.

– Вот оно как, – пробормотал джунгар и принялся гонять во рту травинку.

Потом сплюнул и снова спросил:

– Так что же мне делать?

– Я не понял тебя, Джарир, – поднял брови нерегиль. – «Что мне делать?» – это не ко мне вопрос. Это ты сам должен себе сказать.

– А если я не могу? – Ибн Тулун нехорошо прищурился.

– Ты же свободен, Джарир, – презрительно усмехнулся Тарег. – Ты – свободен. Что тебя здесь держит? И кто найдет тебя и твою семью в степи?

– Ты, мой повелитель, – тихо ответил ибн Тулун.

Нерегиль расхохотался:

– Ты слишком высоко себя ценишь, Джарир! Поверь, карматы будут занимать халифат еще слишком долго, чтобы войско отвлекалось на одного-единственного тайши, который решил откочевать подальше к Хангаю!

Ибн Тулун помотал усатой, как у сома, головой и хмыкнул.

– У меня две дочери замужем в столице, сейид. Сыновья – один в Балхе, при наместнике. Другой в Васите, каидом служит. Они плюнут мне под ноги, если я их в степь позову. У них семьи, сплошь ашшаритские. И жизнь – другая. Не моя уже. А если я… без них… Не хочу, чтобы их смерти или несчастья на мне были, сейид…